Бессознательное и желания

Бессознательное оказывается местом образования желания в рамках системы «бисексуальности».

Сделав верный акцент на трансфер, его сексуальные причины и следствия, Мульдворф отмечает редукционистский характер «лингвистической» лаканистской концепции психоанализа, рассматривающей рассказ пациента в качестве подлежащего дешифровке текста и забывающей о глубокой биологической, аффективной укорененности отношений переноса. С другой стороны, Мульдворф вслед за Фрейдом явно переоценивает возможности переноса в лечении неврозов и освобождении личности от внутренних конфликтов. Очевидно, что освобождение людей и в первую очередь женщин от фантазмов, неврозов и сценариев, навеянных господствующими идеологиями, возможно не только на кушетке психоаналитика.

Сексуальная революция породила много надежд на Западе: в ходе ее в ранг освободительной возводилась любая литература и любые зрелища, в которых обнажалось тело. Любовные, аффективные и, в конечном счете, необходимо-иллюзорные межличностные отношения были заменены на машинизированный голый акт, реализуемый манипулируемой человеческой механикой. Человек превращался в самопрограммируемую машину, подобную чудесной «секс-машине» С. Сталлоне.

Такая модель выстраивается Делезом и Гваттари в «Анти-Эдипе» как модель принятия, одобрения и одновременно критики. Они замечают, что в начале сексуальной революции люди ждали полного освобождения от комплексов и неврозов, а в результате стали хорошо отрегулированными автоматами, еще более совершенными, чем «человек-машина» Ламетри. На вопрос о перспективах легализации сексуальности и отражения в эротике различных форм общественного сознания радикально мыслящие исследователи отвечают по-разному. Одни предлагают вернуться к прежним пуританским ценностям в области половой морали и предрекают закат сексуальной революции, другие призывают к полной «десексуализации» общества путем изменения модели социального воспроизводства и организации желаний.

Остановимся на первом проекте. В Европе XIX век проходил под знаком борьбы аристократической и буржуазной традиций в сфере эротических практик. К середине века победила буржуазная нравственность.

Возник «викторианский стиль» в Англии, культ чистоты нравов в Европе в целом: разврат стал тайным, процветала двойная мораль. Эти обстоятельства фиксируются Энгельсом в его «Происхождении семьи, частной собственности и государства», а еще ранее — всем творчеством Бальзака. Бальзак сам стал жертвой борьбы двух начал — признанных эротических безумств и ханжеской общественной морали.

Господствующее в среднем классе ханжество разбудило Ницше с его дионисийским призывом к освобождению от границ условности и полноте жизненного порыва. Воспетый Ницше фаллос должен был, по замыслу, уничтожить всякое романтическое обожествление женщины. И здесь выпад Ницше подобен психоаналитическому проекту разоблачения всех и всяческих иллюзий. Не будем при этом забывать, что сам Ницше был аскетом и глубоко моральным человеком. Такая противоречивость Ницше сродни противоречивости творчества Достоевского.

Последний плюралистичен и демократичен в романах — в них, по выражению М. М. Бахтина, слышится «полифония», или плюрализм, говоря по-современному. Но «Дневники писателя», его статьи глубоко реакционны. Подобная ситуация позволяет ставить вопрос о правомерности и необходимости психоаналитического изучения Ницше и Достоевского, особенно в части их публицистических произведений. Но это уже отход от темы: зафиксируем лишь то, что вслед за Ницше волной пошел новый, «научный», взгляд на женщину.