«Девятый вал» сексуальной революции

В ранних работах, посвященных анализу «микрофизики власти», Фуко демонстрирует власть как надзор за индивидами средствами школьных, армейских, тюремных, семейных и иных практик. Так что не столь уж и безобиден был «девятый вал» сексуальной революции на западных экранах — разгул видеоэротики; по сути имел место всплеск специфической власти, причем в самой примитивно-грубой ее форме. Надзор дисциплинирует тела, ум и эмоции. Идеальной моделью надзора служит «Паноптикум», т. е. тюремная башня, где сами заключенные являются и надзирателями. Вместе с тем, и это показывает Делез, идея разлитости власти и невозможности сопротивления ей (ибо опорные пункты сопротивления входят в сеть властных отношений и их же укрепляют) составляет самое слабое место концепции Власти Фуко. В том же проявляется очевидная слабость марксистской концепции «идеологических аппаратов государства», разработанной Л. Альтюсером в 1970 г. на основе теоретического наследия А. Грамши. Это обстоятельство, как и близость марксистской и постструктуралистской версий власти, ныне усиленно подчеркивается и марксистами, и авторами немарксистской ориентации.

Между тем действительный субъект, сконструированный в подчинении социальным институтам, способен к сопротивлению господствующим идеологическим суждениям, а также к производству новых смыслов, извлекаемых из столкновения конкурирующих субъективных позиций и практик. Имея в виду возможность субъекта сопротивляться навязываемым социальным позициям, Бидон замечает, что следует рассматривать саму сеть дискурсов, расположенных в иерархической структуре антагонистических отношений, в которых отдельные версии сексуального разделения труда обладают большей социальной, институциональной властью, чем другие. В целом вопрос о биологическом половом различии выступает площадкой особенно интенсивной теоретической борьбы, в которой формируется субъективность, дисциплинируются тела и эмоции.

Многие моменты постструктуралистской платформы, особенно антигуманистическая тенденция постструктурализма (она заключается в проекте освобождения означающих и всякой игры знаков, но не освобождения людей и означаемых), встречают враждебное отношение феминисток. В принципе деконструкции субъективности как «иллюзии человеческой целостности», индивидуального авторского сознания и опыта, выдвигаемого как предпосылка социальных изменений, неофеминизм видит в первую очередь попытку девальвирования людей; при этом гуманизм сближается с феминизмом, и наоборот — антигуманизм приближается к антифеминизму. Тут-то вроде и расходятся постструктурализм с женским освободительным движением, а ведь, как учил В. И. Ленин, без хорошей теории не может быть и успешной политической практики…

Однако постструктуралистское описание дискурсивных способов конструирования субъективности позволяет в то же время обратиться к анализу форм сопротивления власти. И здесь обыденные либерально-гуманистические рассуждения, не подкрепленные постструктуралистской теорией, оказываются бессильными. Действительно, если женщина знает, что она «по природе своей» неагрессивна, эмоциональна, неамбициозна, заботлива, тактична, имеет сильно выраженную потребность в безопасности, может прогуливаться лишь в сопровождении мужчины-родственника, а следовательно, ее место и сфера влияния с точки зрения общественных норм — патриархатная нуклеарная семья, значит ли все это, что женщина угнетена? Или же она теряет женственность, работая на производстве? Если женщина сознательно решает посвятить свою жизнь продаже личной собственности — своего тела для проституции и порномоделирования в студиях, значит ли это, что она угнетена? Имеет ли индивид (скажем в феминистском духе — индивидка, а точнее, индивид — он или она) право на глупость, считая все разговоры о СПИДе морализаторским запугиванием властями «групп риска»?