Эдипов комплекс

В первом томе «Анти-Эдипа» Делез и Гваттари предприняли первую попытку теоретического синтеза постструктурализма с феминистской практикой; на это обстоятельство подробно указывает Элли Рэгланд-Салливен. Они уравняли фаллическую метафору Лакана (символ закона, единства и порядка) с патриархатной структурой и затем призвали в «Ризоме. Введение» (1976) к противостоянию этой структуре путем отказа индивидов от субъективизации символическим порядком, отказа от обращения индивида в субъект средством идеологического запроса. В результате был создан шизофренический герой Желания как карикатура на желающего субъекта Лакана. Однако Альтюсер, первоначально отказывавшийся от понятий «субъект» и «гуманизм», сумел наполнить их научным содержанием. Он показал, что индивид «всегда уже является субъектом», т. е. он становится субъектом задолго до его физического рождения, поскольку его ждут, нарекают именем, возрастом от рождества Христова и вписывают таким образом в рамки фамилиальной идеологии, дают место в семейной структуре.

Постструктуралистская теория в целом внесла в неофеминизм 80-х годов если не раскол, то напряжение в отношениях между гуманистическими формами феминизма (тщетно пытающимися внедрить в жизнь найденную ими истинную форму женственности и призывающих то к эмансипации, то к тому, чтобы отряхнуть ее прах с ног женщин) и психоаналитическими и собственно постструктуралистскими формами, для которых женские качества являются продуктом психосексуального развития или чистым социальным конструктом. Этот назревающий раскол проступает в стремлении гуманистического

феминизма к созданию реалистической фикции женского языка, письма, эстетики. Реализм связывается с патриархатным символическим порядком и в то же время объявляется наиболее подходящей формой выражения женского аутентичного опыта. Такой ход мысли ликвидирует доступ женщин к иным воображаемым альтернативам существующему порядку.

Принятие феминистским постструктурализмом как реализма, так и деконструкционного письма в сфере литературной критики, создания собственного женского письма, женского языка и образования составляет современную практику неофеминизма. В этом плане феминистский постструктурализм, следуя истории изменения статуса женщины, противостоит социобиологии. В XX веке статус женщины резко менялся, особенно в периоды войн, когда правительства для привлечения женской рабочей силы меняли всю пропагандистскую работу, ломая стереотип несовместимости статуса жены и матери с работой вне дома.

Женская и мужская сущность в человеке

Социобиологическое стремление заранее определить некий стандартный «секс-статус», некую нормальную женственность или маскулинность и зафиксировать на этой основе изначально половой характер субъекта вытекает из предпосылки о естественном характере различия между мужчинами и женщинами и мало чем отличается от учения виднейших русских мыслителей начала века о «разлитости пола в человеке».

С точки зрения социобиологии любой вызов существующему порядку со стороны женщин и их движений является вызовом их природе! Позиция социобиологов Запада исходит из возможности существования свободной от социальных ценностей науки и ученого как нейтрального обозревателя — автора собственного дискурса. Но сие противоречит как марксистскому определению социальной ангажированности идеолога (у Энгельса — это человек, не знающий истинных предпосылок своего мыслительного процесса), так и постструктуралистскому представлению о связи власти и знания (знание выступает как инструмент социального господства тех или иных социальных институтов). В данном случае речь идет о позициях двух наиболее прогрессивных и, что важно, обладающих наибольшими объяснительными возможностями социально-философских учений Запада, Заметим, что говоря о марксизме, мы имеем в виду в первую очередь учения марксистов Запада, а еще уже — недогматизированные и противоречащие друг другу (хотя и дополняющие друг друга) историцистскую, гуманистическую и структуралистскую линии. Они ведут начало от идей соответственно А. Грамши, Д. Лукача, Р. Гароди и Л. Альтюсера. Работа с этими направлениями позволяет разобрать баррикаду между марксизмом и постструктурализмом, и феминистский постструктурализм в известном смысле синтезирует достижения обоих в анализе положения женщин. Он стремится понять происхождение субъективности, в том числе и субъективности ученого, различных дискурсов власти (среди них утопических, научных, идеологических, мифологических— в целом, воображаемых), выявить интересы, скрытые за ценностями и значениями, символами и властными отношениями. Но реализация этого стремления отличается от марксистского подхода к социальной реальности современной сексуальности.

Важно подчеркнуть, что в главном оба подхода к сексуальности совпадают. Так, оказывается, что сексуальность является точкой приложения власти, продуктом упражнений власти как чистой функции господства и распределения. В этом анализе марксисты, подобно Фуко, не исходят из онтологизированной схемы связи производительных сил и производственных отношений, они не спрашивают «что есть власть?», «откуда власть?», но вопрошают «как она реализуется и пронизывает общество?». Упражнение власти выглядит как эффект, ибо власть определяет себя через свою способность аффектировать другие силы (с которыми она находится в отношениях— и это единственное ее функциональное определение) и быть под воздействием их. Речь идет о чистой функции контроля сексуальности, независимо от конкретных форм упражнения власти, целей и средств.