Мать как объект инцеста

Общее представление о человеке как существе, заключенном в символическом процессе, познающем при помощи слов и имеющем бессознательное, организованное подобно языку, приводит Лакана к пониманию специфики человеческого действия как «переоткрытия вещей в знаках».

Правда, вещи имеют собственную трактовку в психоанализе. Для Фрейда это объект инцеста (мать), т. е. нечто запрещенное — то, что запрещается и замещается субъектом в бесконечной последовательности замещающих объектов. Так, в любви, в моральном законе, произведении искусства и научном исследовании действует механизм сублимации, «поднимающий объект до уровня Вещи». Иногда в сублимации видят лишь редуцирующий принцип — принцип сведения высшего, духовного к низшему. Кстати, на этом основании многие критики марксизма максимально сближают марксизм с фрейдизмом: ведь Маркс тоже сводил надстроечные образования к базисным, идеологию — к интересам. На этом же основании марксизму и фрейдизму приписывается отвратительное качество — морализирующий имморализм, противопоставляемый христианству и иным учениям о возвышенных ценностях и помощи ближнему. Но в том-то и дело, что у Фрейда, как и у Маркса, речь идет не о сведении, а о выведении продуктов психики из первичных социальных и биологических оснований. Путь выведения куда сложнее пути сведения и потому нередко предпринимается вульгарными последователями Фрейда и Маркса. Однако пафос учения последних все же заключается в призыве к выведению вторичного из первичного основания.

Среди множества сублимаций главную роль в качестве решающего условия и основы цивилизации играет признание значения отца в человеческой истории. Речь идет не об отце каждого конкретного субъекта, но о символической, отцовской функции — «Имени Отца» у Лакана. На эту функцию нанизываются и мифы — Эдипов, отцовский, смерти отца. Сама сексуальность оказывается в конечном счете воображаемым явлением и рассматривается лаканистами как миф, а потому полностью освобождается от всякой биологической укорененности и значения. «Пульсации являются нашими мифами»,— пишет Лакан п.

Однако мифический характер либидо, его сконструированность вовсе не лишают его соответствия реальности, ибо в человеческой цивилизации миф является продуктом коллектива, в котором существуют межчеловеческие связи (утвердившийся в истории обмен женщинами между социальными группами) и который способствует распространению норм и моделей социализированного поведения. Миф дает возможность очеловечить мир, придать ему человеческий смысл и тем самым позволяет выжить человечеству.

На основе широкого структуралистского понимания мифа Лакан подвергает критике верующих в химеры «фрейдовской революции» как в «Евангелие генитального отношения», средство возврата к нашим инстинктам. Сам Лакан вписывает индивида в символический порядок языка, показывая, что на психическом уровне (и особенно на уровне бессознательного) форма содержательна и значима, а потому образ мечты функционирует как ребус. Человеческая субъективность имеет языковое происхождение, поскольку языковые единицы составляют субстрат смысла, возникающего в человеческом осмыслении бытия.

Именно смысл придает нечеловеческому облику мира человеческий вид

Отказ от антропологического абстрактного вопрошания «что есть человек?», предпринятый марксизмом на базе фиксации человеческой сущности как «совокупности всех общественных отношений», отсылает исследовательскую мысль в первую очередь к исторической науке. Это определение позволяет подойти к конкретной сущности исторически реальных людей, но оно «субстанционально не говорит нам ничего о том, что есть вообще конкретный человек: эта химера предоставлена самой себе».

С другой стороны, личность «развивается на основе биологической индивидуальности, которая в принципе является отнюдь не продуктом истории, а природной данностью». Фиксируя это обстоятельство, Сэв утверждает: «Если верно, что совокупность общественных отношений является реальной основой человеческой сущности, то это относится именно только к сущности, которая в значительной мере освободилась от формы биологической индивидуальности и обязана этому освобождению своим всесторонним развитием. Что же касается индивидов, то они должны каждый раз вновь начинать с исходного животного состояния, поскольку социально-человеческое накапливается вне организмов».

Поэтому важной методологической проблемой оказывается различение методов и предмета психоанализа и историко-материалистического подхода к изучению развитой личности как субъекта психической деятельности.

Исследования субъективной реальности, которые предпринимаются в рамках марксистского обществознания, к сожалению, часто ограничиваются сугубо «личностным планом анализа сознания». При этом из поля зрения выпадает «биологическая опора» индивидов, а также воздействие на сознание глубинных слоев психики, над – и подъязыковой символики, структурированной системой родства. Между тем назревшая необходимость объяснять психику ее социальными условиями не «извне», а «изнутри» психики, «в смысле производности психики от самого индивидуального способа бытия как общественного», приводит к признанию того, что «следует говорить о связи психики с бытием не только в смысле его отражения психикой, но и в смысле самого происхождения психики как формы активности, необходимость которой создается общественным бытием индивида». Таким образом, речь идет об обращении к собственным основам субъективности, а эти основы, как известно, меняются на протяжении жизни индивида, ибо процесс становления человека начинается отнюдь не с прямого его включения в производственные отношения, в результате чего психика ребенка первоначально структурируется отношениями для общества несущественными. Такое обращение к исследованию субъективности в отечественной философской литературе приняло две крайние формы объяснения связи биологического и социального в индивиде.