Модель новой свободной женщины

Возникли новые образы женщин, а точнее, модели современной и свободной женщины. Эти модели родились внутри не просто феминистского движения, но внутри всего набора женских устремлений, направленных на то, чтобы покончить с неравенством полов на деле и с их теоретически провозглашенным равноправием. В нашей литературе, а особенно в кинематографе, широким потоком в самом конце застойного периода пошли «странные женщины», «сладкие женщины», которым в начале перестройки не оставалось ничего, кроме как сказать кинематографическое «Прости». Но эти новые образы были лишь инверсией старых: в обоих случаях женщина декорировалась как женщина для мужчины (неважно, мужа или друга), низводилась до уровня сексуального объекта. Вся гамма отношений мужчин и женщин в ходе сексуальной революции была загнана в тесные рамки любовных отношений в различных их модификациях,— и вслед за этим «чистилищем» наступало материнство. Женщины так или иначе готовились к выполнению своей биологической роли, хотя и в новых социальных условиях. В так называемых «бывших социалистических странах» сбылось жуткое предвидение Дж. Оруэлла из романа «1984» относительно официальной борьбы партии с половым инстинктом и лицемерия партийной верхушки. Сегодня наши женщины и женщины Восточной Европы пробуждаются от страшного сна: они подобны сказочным «спящим красавицам», с тем лишь отличием, что сон застал их не в стеклянном гробу, а в аду производства, кухни и очередей за всем необходимым.

Чем поможет этим пробуждающимся жертвам тоталитаризма феминизм? Вряд ли им пойдут на пользу расхожие модернистские женские образы и требования феминизма. Действительно, половая сегрегация останется той же самой, даже если поменять социальные роли и места мужчин и женщин. Что до идеала «новой», раскованной женщины, то на деле такая эмансипированная особа не просто рыдает по вечерам, как это представляют в фальшивых мелодраматических лентах массового проката, но она попросту оторвана от реальных общественных отношений (на Западе) или полностью в них интегрирована своей деловой хваткой (в России). А так как в обоих случаях социальные связи носят превращенный, репрессивный характер (хотя и по-разному репрессивный), «новая женщина» оказывается вневременной фигурой, т. е. субъектом, не выражающим тенденции социального прогресса в направлении демократического социализма. Так что в «новой женщине» — этой ипостаси утопически проектированного истинной теорией «нового человека» коммунистического общества — сфокусированы многочисленные идеологические мифы и мистификации: от народно-почвеннического до либерально-западнического. Лирические гимны Женщине и оды Матери воспевают доблести мужчин и добродетели супружества: все мистификации лишь укрепляют существующее положение женщины в паре, в семье, в то время как действительная задача заключается в помощи женщинам в их борьбе за ломку системы эксплуатации и насилия. Но вернемся к фаллократии: не является ли она воображаемым объектом борьбы всего феминистского движения, не скрывает ли это слово реальности нормальных отношений мужчины и женщины, ставя их в некий новый идеологический, политический, культурный контекст?

Разумеется, если под фаллократией понимать отраженный ортодоксальным психоанализом факт наличия пениса у мужчин и его отсутствие у женщин, а также основанное на этом господство воображаемого Фаллоса как великого Фетиша — распределителя желаний между субъектами, то такая картина будет чужда научному обществознанию. Признание этой модели в качестве нормальной или противоестественной ничего не меняет. Для марксистов важно здесь осознание того простого факта, что социальная власть распространяется на сферу аффективности и сексуальности: речь идет о власти мужчин над женщинами в этих глубинных и, казалось бы, сугубо индивидуальных сферах человеческого бытия. Говоря словами Ф. Ницше, «человеческое, слишком человеческое» оказалось прикованным цепями к нечеловеческому— к Власти, ее машинообразному характеру функционирования. Эту же связь активно живописали французские «новые философы» 70-х годов.