Угроза мужскому мышлению

Женские же формы означения несимволического типа выступают как пограничные, «маргинальные» типы дискурса, и именно поэтому они угрожают всевластию символического порядка, мужской логике обмениваемых ценностей, т. е. всему тому, что непрерывно подавляет женское начало в мышлении, речи и тексте. В отличие от других французских феминистских авторов Кристева не относит феминистские аспекты языка к женскому либидо, к некоей неизбежно мистифицированной женской сущности. Для нее (в противовес позиции Э. Сисуа) женское осмысление мира является самим способом существования языка — способом в настоящее время подавленным и скрытым,— но тем не менее доступным как для авторов-женщин, так и для мужчин.

Теория двух типов означения, придания смысла миру позволяет Кристевой полностью порвать с упованием на биологические основания человеческой субъективности, столь общие для популярного неофеминизма. В этой теории женское отождествляется с иррациональным (хотя женское не относится только к женщине, ибо женское для Кристевой — лишь универсальный параметр языка, осваиваемого каждым индивидом по-своему). Иррациональное становится, таким образом, привилегированным компонентом языка. Кристева формулирует свой проект освобождения подавленного аспекта языка так: «Переоценка различия, в особенности сексуального различия; признание и исследование бессознательного; переоткрытие тела; принятие во внимание социальной и исторической ситуации; внимание к перспективе изменения работы над языком и литературными формами; изобретение новых ценностей (другой чувственности, другой любви, другой этики); эти темы вместе с поставленными проблемами и предполагаемыми ими исследованиями не являются исключительно феминистскими». Французские феминистки сходятся в том, что власть изначально вложена в письмо и определяет его. Поэтому стремление деконструировать синтаксис выражает надежду на создание женского письма, направленного против фаллократического господствующего языка. Д. Шварц, подробно описывая вслед за проектом Кристевой логику разработки женского письма, ставит вопрос: «Не следует ли заменить пару речь — тело, которая господствует сегодня в проблематике письма женщин и на которой основана его специфика, на пару письмо — желание… открывающую преимущество вопросу отношения между письмом и социальной идентификацией». Вопрос этот весьма глубок, но такая его постановка, на наш взгляд, все же не уводит от антиисторизма: происходит лишь сдвиг от поисков авторски определяемой каждый раз заново абстрактной женской сущности к антиисторической модели языка, пола и бессознательного каждого пола, в которых выявляются некие универсальные символические (мужские) и семиотические (женские) аспекты. Здесь, по сути, речь идет о том или ином принципе строения коллективного бессознательного,— принципе, связываемом однозначно с характеристиками того или иного пола. Иначе говоря, более прогрессивная и научная модель Кристевой, вслед за несомненно прогрессивным лаканистским психоанализом, предполагает наличие универсальной структуры субъективности, точнее, социальной матрицы субъективности, задающей различные формы индивидуальности в соответствии с постулированным обществом признаком пола и половой роли.